ча, а потом Вера Федоровна сказала со вздохом:
   - Бедный голодный мальчик...
   - А ведь это Борский скушал, - послышался из вольтеровского кресла голос Ивана Ивановича.
   - Как Борский? - удивились все присутствующие.
   - А так. Я как раз курил в прихожей и хорошо видел, как наш поэт в хорошем расположении духа, видимо, вдохновленный, зашел на кухню и аккуратненько сжевал всю колбасу. А мальчик тут ни при чем. Мальчик себя оговорил...
   В гостиной снова замолчали. И снова прервала молчание княгиня Вера Федоровна Кушнарева:
   - Бедный благородный мальчик...
  
  2003 год. Москва
  
   Мама сидела перед зеркалом и красила ресницы. С любовью и восхищением перед собственной красотой. Ей еще не было сорока. И ей это нравилось. Так нравилось, как не должно было бы нравиться нормальному человеку. ?Ей уже за сорок!? в ее устах значило, что той несчастной, о которой идет речь, уже ничего не поможет. Отцу было сорок девять, и он над ее пунктиком посмеивался. ?Вот будет тебе сорок - и поговорим?. Ей же почему-то навязчиво казалось, что после сорока начинается какая-то другая жизнь. Страшная и бессмысленная.
   Маме Наташе было тридцать восемь.
   Она работала в кино. Как она это называла. И понимай, как хочешь.
   Она любила выдерживать после этого паузу, когда собеседник мучительно пытался вглядеться в ее лицо и понять, не видел ли он ее на экране, такую породистую и неприлично холеную. А когда пауза достигала апогея и дальнейшее ее затягивание уже грозило повредить имиджу, Наташа артистично смеялась, слегка касалась руки собеседника и раскрывала свои карты. Сцена была эффектная. И Наташа не отказывала себе в том, чтобы повторять ее снова и снова, знакомясь с новыми людьми.
   А была она художником по костюмам. Прекрасная женская работа. Особенно если оператор-постановщик - твой собственный муж. В титрах Наташа всегда была под своей девичьей фамилией. Клановость ей не нравилась.