уху. Продвинутые подруги из гимназии однажды даже дали ей посмотреть порнографические открытки, которые каким-то образом умыкнули у братьев. ?Все равно Ратаева ничего не поймет?, - сказали они, хихикая. И Люда действительно ничегошеньки не поняла и не увидела. Какие-то анатомические уродства, недоразумения, вроде заспиртованных в Кунсткамере. Все это было так неинтересно...
   И вот теперь она сказала нечто такое, что сама поняла каким-то иным чувством, и смутилась от всего прочитанного и подсмотренного, словно какие-то цветные осколки внутри трубы калейдоскопа вдруг составились, и она поняла все разом. Люда почувствовала, что она делает только вдохи, а выдохнуть не может. Еще мгновение, и она... она... Что она сделала бы в это мгновение, она так и не узнала, потому что услышала голос Борского.
   - Какая тоска, Людмила Афанасьевна! Разве вы не замечаете? Везде одна несказанная тоска, по всей России.
   - Что? - спросила девушка. - И в Крыму, допустим, тоска? И на Кавказе?
   - Везде тоска. Одна тоска, и ничего более. Здесь в Бобылево - тоска грусть, а там, на Кавказе, тоска-страсть. Все едино...
   Борский приосанился и пошел задумчивой походкой по направлению к Бобылево.
   ?Мне, пожалуй, больше нравится тоска-страсть?, - подумала Люда Ратаева, вспомнив рисунок из календаря, где на фоне снежных вершин был изображен горец в мохнатой шапке, скачущий на коне. Тут же ей представился Борский на старом Мальчике и его вселенская тоска, и Люда Ратаева сказала почти вслух:
   - Боже, какой дурак...
  
  2003 год. Москва
  
   На улице была весна. Та самая, которой отпущено всего два-три дня за целый год. Почки на деревьях вот-вот должны были лопнуть. На улице, наконец, стало сухо. И глаз еще не привык к этой коричневой голой земле, ?нулевой?, не прикрытой ни снегом, ни мерзкой слякотью, ни травой... И жизнь ведь тоже с этого дня вполне может начаться с нуля. Что посеешь весной, то и пожнешь.