гать, но не вышло. Свое родное Павел узнавал без колебаний.
   - А это моя дочь Людмила, - сказал он, доставая ее из-за спины. И добавил, окидывая взглядом ее платье: - Сам удивляюсь.
   - Ух ты! - чуть ли не присвистнул кто-то из окружавших отца титанов.
   Мила оказалась в самом центре внимания. Но рядом с папой ее это нисколько не смущало.
   - Как же ты выросла, Милочка. А я тебя вот такой помню. Да. - Известный на всю страну президент киноакадемии говорил ей эти слова своим узнаваемым из тысячи воркующим голосом. - Ну что, Рустам, как тебе Пашина дочка?
   Рустам Мухамеджанов, художник-постановщик, о таланте котором Мила много слышала, приблизил к ней лицо. Внимательно посмотрел, как на предмет неодушевленный, и сказал:
   - Пятнадцатый век, эпоха Возрождения, холст, масло.
   - Вы еще скажите, ручная работа, - хмыкнул Павел.
   - Ювелирная, Павел Сергеевич, ювелирная, - похлопал его по плечу киноакадемик с чарующим голосом, - но, боюсь, все-таки не ручная.
   Они расхохотались. Отец с гордостью прижал Милу к себе. А она млела. Решила, что потом, когда придет домой, обязательно все запишет в дневник. Такие вещи от таких людей услышать дано не каждому. Уверенности в себе прибавилось. Вот только рот открыть так и не получилось.
   Да вроде бы и необходимости такой не возникало. Это как трамвай без дверей. И войти-то некуда. В разговоре этих людей просто не было дверей, чтобы Мила могла войти. Сколько раз уже она ругала себя за мучительную стеснительность, охватывающую ее всякий раз... Она так завидовала Насте, которая с чужими умными дядями никогда не терялась, а спокойненько говорила все, что думает. Примерно так же, как в разговорах с Милой. Ничего в ее речи не менялось. И ее естественность всем ужасно нравилась. Как у нее так получается? Чего я боюсь? И она признавалась Насте в том, что с ней происходит. На что Настя выдала ей совершенно поразительный совет: ?А я, когда