рией. Айшат уже научилась различать артналет из реактивных "градов" от огня самоходных стопятидесятимиллиметровых гаубиц. Айшат привыкла к войне.
   "Сушки" федералов улетели.
   У них теперь было еще полчаса, чтобы поделать необходимые домашние дела.
   Надо было принести в подвал воды для питья, приготовить обед, проверить баранов и коз... Куры, те все разбежались и разлетелись - беги, собирай их перепуганных по всему селу... хотя и от села-то ничего не осталось...
   Айшат засобиралась к колодцу.
   - Ты куда, мама? - спросила она, заметив, что мать семенит к воротам.
   - Мне нужно до школы добежать, вы с Сажи без меня лепешек напеките, а я до школы и назад, - на бегу ответила мать.
   "Странная она, - подумала Айшат, - мир рушится, дом рушится, а она все про свою школу беспокоится"...
   Мать была в их школе и завучем, и учительницей русского языка, и методистом краеведческого музея... Она гордилась, что в их коллекции были два автографа Льва Толстого. И подлинники дневников русского писателя Николая Иртеньева... Какая непатриотичная гордость! Толстой и Иртеньев воевали с их предками. С их прапрадедушками.
   А мать теперь хранит их дневники.
   Вон - побежала!
   Отец ведь учил: нокча должен помнить семь колен своих предков, а чеченская женщина - все восемь! Вот и Айшат с маленькой сестрицей Сажи знали назубок, что дедушку, который построил их дом - звали Бислан, и что он похоронен на горе, возле старой башни. И там же похоронен прадедушка Ахмад. И там же его отец - прапрадедушка Султан. И там же, на горе, сидя лицом на восток, вкопан в их каменистую землю - отец прапрадедушки Султана
   - Довгат. Довгат воевал с русскими, когда здесь бывал Лев Толстой... Они, может, и виделись.
   Встречались в бою и стреляли друг в друга. А мать вот побежала теперь за русскими дневниками.
   Айшат натаскала воды.
   Проверила, как маленькая Сажи месит тесто для лепешек.