следнем слоге. И в предвкушении разноса хищно потер руки.
   Не годилось все. Единственное, что изменилось - смотрел он ее рисунки внимательнее. Вглядывался. И пытался что-то понять. Видимо, ее упрямство в выборе темы на него некоторым образом подействовало. Но форма донесения до ученика информации осталась прежней.
   - Вы, Люда, что, в оперетту часто ходите? - Он вскинул на нее пронзительно острые глаза. - Демоны у вас какие-то опереточные, искусственные. Какие-то ряженые. Как будто роль играют, а потом пойдут домой пирожки с капустой есть и детям козу делать. Вы сами-то в них верите? На самом деле?
   Она растерялась. Никогда об этом не думала. То, что в Бога верит, сомнений не было. Ну, раз в Бога, получается, что и... Но отвечать не пришлось. Он все прочел на ее лице.
   - Вы не внешних эффектов ищите. Вы суть характера поймите. Гордыню непомерную. Страсти, сжигающие все внутри. Трагедию. - Он остановился и внимательно на нее посмотрел. - Ведь это же трагедия. - А потом добавил с сомнением: - Вы, вообще, представляете себе хоть немного, что такое страсть? И что такое необузданность? - Она неуверенно кивнула. - Вот и сочините себе характер. Не зацикливайтесь на этих узорах и плащах. Ваш любимый Врубель, между прочим, демонов голыми рисовал. А все равно понятно, кто перед тобой. А ваших раздеть, так просто новобранцы какие-то, прости Господи...
   Что это был за урок! У нее лихорадочно горели щеки, а чистый лист перед ней светился, как крыло ангела. Левшинов стоял с ней рядом и рисовал ее рукой, взяв ее своими сильными длинными пальцами.
  
   И слишком горд я, чтоб просить
   У бога вашего прощенья:
   Я полюбил мои мученья
   И не могу их разлюбить.
  
   Она прочувствовала, как это бывает с избранными. Как из-под карандаша начинает смотреть на нее страшный бездонный глаз. Как гордыня заламывает бровь. А вечная печаль змеится вертикальной складкой над воспаленными глазами.