мертвяк, у меня жизни на двоих хватит. Оживешь сразу... Что толкаешься, черт малохольный! Ай не люба? Не хочешь гулять, и не надо! А чего ж толкаться-то...
   - Ты это... Скажи лучше, Глашка, - совсем потерялся Акимка. - Фомки Ивашкова промеж вас не было?
   - А как же! Он и сейчас при мне - под юбкой его прячу. Может, поищешь дружка своего?
   - Тьфу! Бесстыжая! - плюнул в сердцах Акимка.
   - Стыдиться жены, так и детей не видать! - парировала Глашка. - Не про тебя ли это сказано, Акимушка? Куда же ты пошел? Неужто к бабке Серафиме отправился? Поберегись, Акимушка, больно она для тебя горяча! Не сладишь...
   Акимка широким шагами уходил от длинного Глашкиного языка. Только бы подальше! А когда опомнился, оказалось, что стоит аккурат напротив хаты бабки Серафимы, самой древней станичной старухи. Выругался Акимка, как редко ругался, и хотел бежать, пока не застали его здесь подгулявшие девки, как вдруг послышался ему Фомкин голос. Акимка прислушался. Нет, голос был стариковский, сиплый. А вот опять - вроде Фома говорит. Не от старого ли казака Епишки доносит теплый ночной ветерок голос дружка?
   Ставни старенькой хаты деда Епишки были распахнуты. На столе у самого окна дрожал огонек сального огарочка. Крошечное пламя выхватывало из темноты то два склоненных навстречу друг другу лба, то донышко опрокидывающегося стакана.
   - Кто там топочет возле хаты? - послышался из открытого окна надтреснутый голос старого казака. - Выдь к окну и покажись народу! Никак Акимка Хуторной? Заходь сюды, не брезгуй! Весь народ у меня сегодня собрался. Сидим вот, гутарим...
   "Весь собравшийся народ", то есть Фомка Ивашков и дед Епишка, сидели друг напротив друга за маленьким столом, почти соприкасаясь лбами, и что-то оживленно обсуждали.
   - Здоров, Акимка! Садись, садись. Вот Фомка чихиря принес, решил старого казака угостить. Люблю я его, Фомку-то, люблю! Джигит! Двух татар уложить на неделе