вая себя.
   - А ты правда художник? - вдруг как бы очнувшись, спросил из своего угла толстый Пашка.
   Библейский усмехнулся, глядя в пол, и длинными пальцами жилистой руки медленно достал сигарету.
   - Да, что-то вроде.
   - Художник он, художник, - утвердительно закивал Левочка и снова принялся мурлыкать, накручивая колки.
   - А как вы относитесь к художнику Шилову? - с наивным видом продолжал Толстый.
   - А никак не отношусь, - сказал Герман, прикуривая от дорогого "зиппо".
   - Это вы, что же, совсем не видели его картин?
   - Да нет, его, с позволения сказать, картины, я видел, - Герман сидел на краешке дивана, упершись локтями себе в колени. - Но я к ним никак не отношусь, нету у меня к ним никакого отношения, потому что Шилова к славному цеху художников не причисляю.
   - А как же шумиха вокруг его галереи? - возмутился Толстый. - Лужков вон собирается ему еще один дом отдать, хотя на это здание и Пушкинский музей претендовал, но мэрия знает, кому давать, кто популярнее, тому и дает, потому как на дворе рыночная экономика, а Шилов - это отражение связи спроса и предложения...
   - А, да брось ты трепаться, - перебил Толстого Герман. - Какое предложение? Олигарха Абрамовича он нарисовал как живого?
   - Ага, именно! - ответил Толстый Пашка. - Народ хочет видеть своих героев, а в Третьяковке портреты висят Гоголя да Белинского, они уже и в школе надоели, когда все десять лет в классе глаза мозолили, а тут - поди погляди на портреты Чубайса да Березовского...
   - Ага, особенно полюбуйся на то, как у художника огонек на сигаретке получился, прям как у Куинджи на "Украинской ночи над Днепром"! - издевательски поддакнул Герман. - Это не художник, который больше внимания не глазам уделяет, а фактуре шерстяной ткани костюма и бриллианту на пальце...
   - А народу нравится, пипл хавает. Как Титомир говорил, - не унимался Пашка.
   Герман, явно разнервничавшись,