нервничавшись, ткнул окурок в пепельницу. Но в это время Левка выручил, снял напряжение, грянул аккордом "Аргентина - Ямайка, пять - ноль, какая боль!!!" Ребята подтянули.
   Все потянулись к стаканам. Муха пристально наблюдал, как покачивалась ножка в белой брючине, и как ритмично покачивался стакан в маленькой руке.
   Он мечтал поймать взгляд черных глаз, но это ему никак не удавалось.
   А песня так же резко окончилась, как и началась.
   - Да бросьте вы, Павел, донимать Геру вашим Шиловым, а то он совсем у меня озвереет, - вдруг высунувшись из-за мужнего плеча, пропела Ева. - Шилов ведь и правда не художник.
   Неожиданный приход Левки и его друзей, конечно же, нарушил идиллию преферанса, и, как хороший хозяин, Муха, несмотря на хмель в голове, прекрасно видел, что для Генки и Толстого вечер безнадежно испорчен.
   Пошушукавшись, они сначала вышли на балкон подышать, а потом, вернувшись через пару минут, объявили, что им надо ехать в общагу, где кто-то обещал им "болванку" курсового проекта по экономике.
   - Да вы пулю в сто двадцать седьмой комнате писать собрались, - разоблачил их замысел Мухин.
   - Да, конечно, уж лучше там в тараканах да клопах, но святым делом заниматься, чем тут с вами про Репиных да Шишкиных фигню мусолить.
   - Опять твои евреи нам всю малину испортили, - достаточно громко, чтобы было слышно в гостиной, сказал Пашка.
   - И никакие они не мои, - шепотом выдохнул Муха вслед уходящим друзьям.
   - И Лева твой тоже еврей...
   - Сам ты дурак!
   Дверцы лифта захлопнулись, и кабинка поехала вниз.
   В гостиной по-прежнему был полумрак, но, войдя туда из ярко освещенной прихожей, Муха все же увидел то, что хотел увидеть все шестьдесят минут последнего часа. Он увидел ее глаза. Герман с Левкой на балконе допивали пиво, а она сидела одна на диване, закинув ногу на ногу и левой рукою обхватив себя за талию. Сидела и курила. Курила и глядела