а ковре.
   - Если что понравилось, возьми - дарю. Если мы с тобой кунаки, - сказал казак.
   - Я полагаю, что настоящие кунаки.
   - Значит, что тебе понравилось, по обычаю - твое. Старинный обычай таков...
   - Все, что понравилось? - внезапно изменившимся голосом спросил офицер.
   - Говорю ведь! - кивнул головой Фомка.
   Басаргин помолчал. Он смотрел куда-то далеко, сквозь саманные стены казацкой хаты. Наконец, он взглянул исподлобья на Фомку и произнес:
   - Отдай мне... чеченку.
   - Что?! Что ты сказал?! - уже присевший к столу Ивашков опять вскочил на ноги.
   Басаргин подошел к столу, жестом приглашая Фомку садиться.
   - Фома, давай поговорим. Ты садись! Не сверкай на меня глазами! Сначала выслушай. Ты лихой казак, джигит. Ты показал всей станице... Что станице! Всему гребенскому казачеству свою удаль. Лучше тебя казака на Тереке не сыскать. Это же всем ясно. Но что же ты теперь будешь с ней делать?
   - В жены возьму! Вот что!
   - И отец с матерью благословят тебя? А?.. Что молчишь? А не проклянут ли они тебя? А станичники что скажут? Как посмотрят?
   - А мне наплевать, что про меня скажут, как посмотрят! И без благословения я обойдусь.
   - Что же, и она тебя так же сильно любит?
   - Полюбит!
   - А если не полюбит?
   - Полюбит! Только, кунак, не тебе в эти дела соваться! Есть у тебя семьсот душ дома, так к ним и лезь, а в чужую душу не суйся. Скажи спасибо, что гость ты, а то бы по-другому мы с тобой разговаривали. Не посмотрел бы я на твое офицерское звание!
   - Я, Фома, от чеченских пуль не прячусь и от тебя мне хорониться нечего. Я пришел к тебе в открытую, говорю честно, напрямую, не юлю, как уж...
   - А я ж тебе так и отвечаю. Не отдам я тебе Айшат! Люба она мне!
   - Стой, Фома, не досказал я, - заговорил Басаргин скороговоркой, боясь что не успеет все высказать. - Посмотрел я - нет у тебя на стене ни Гурды, ни "волчка".