ез. Почуял винца, пропала ленца. Выполз басурман, а уж пуст стакан. Эх, дядя, приходил бы вчера, пьян бы был, а теперь шаркай, не шаркай - закуси шкваркой!
   - Что, Тимошка, треплешься? - осадил его строгий сосед. - Стал бы он чихирем баловаться! Сурьезный человек, не тебе, самогудке, чета. Не видишь, что ли, по делу он бредет?
   - По какому такому делу, дядя Макар? Какое у него может быть дело? "Татарская няня" его кормит и поит! Живи - радуйся! Нет у татарина никаких дел. Куда нос его перевесит, в ту сторону он и ходит, чтобы не упасть...
   - Привык балобонить, а сурьезу не замечаешь. На околицу он идет. А зачем ему на околицу?
   - Зачем? До ветру, вот зачем!
   - Дура ты, Тимоха, вылитая дура деревенская!
   - А ты больно городской?!
   - Не больно городской, но глаза глупостью не замылил. С околицы ему горы родные видать лучше.
   Хотел Тимофей Артамонов ответить как-нибудь позаковыристее, но неожиданно передумал. Свое село, что ли, вспомнил, которое с околицы не увидать, даже с той самой высокой горы все равно не увидать.
   - А ведь прав ты, дядька Макар, - только и сказал.
   - То-то, - усмехнулся Власов довольный. - Вот правого-то и угостил бы табачком... Спасибочки! Гляди ты, Тимофей, каковы люди. Горек дым, глаза ест, а человеку он хлеба нужней. Или этот случай! Лежал бы отлеживался, а вот тащится на горы свои пустые одним глазком взглянуть, душу себе только теребит. Выходит, не надо человеку сладкого да мягкого, не того он ищет. А я раньше по-другому думал и понимал. Спасибо еще раз ему, генералу Дубельту Леонтию Васильевичу, за науку... Вот жизня-то!.. Говорю, вот жизня-то, Тимофей!
   А дальние горы сверкали сладкими, сахарными головами. Мягкие облака лепились к ним то усом, то бровью, то седым казацким чубом. И Макару Власову казалось, что даже пустяшный их разговор с Тимошкой Артамоновым в виду горнего мира приобретает значительность и неведомый смысл.