жизни, что Махмудов подумал, не провокация ли
  это, совсем непонятная ему, -- ведь речь шла о людях таких вы­сочайших
  званий и должностей, что жуть брала. Видимо, было страшно не ему одному --
  перестал неожиданно потеть и полковник, он словно бы по­терял ориентиры и
  несколько раз смеялся невпопад; пожалуй, для Халтаева сегодня Наполеон тоже
  от­крывался совсем с неведомой стороны.
   Хозяин дома пьянел на глазах -- коньяк, шам­панское, да еще в
  невероятных дозах, делали свое дело. Это и успокаивало Пулата Муминовича,
  исчезла мысль о преднамеренной провокации. От изощрен­ного ума и коварства
  первого он теперь ожидал чего угодно. Среди ночи Тилляходжаеву вдруг
  за­хотелось танцевать, и он решил вызвать на дом ансамбль, но гости
  отговорили, сказали, что и япон­ский стереокомплекс устроит -- он как раз,
  сияя хро­мом и никелем, стоял в углу. Включили кассетную деку "Кенвуд", и
  Анвар Абидович потащил всех в пляс -- оргия достигла апогея. Пьян был
  хозяин, пьяны гости, чуть трезвее выглядел Халтаев; жена, ви­димо, привыкшая
  к выходкам мужа, незаметно, еще до танцев, исчезла из-за стола -- ее
  отсутствие На­полеон не заметил.
   Во время национального танца "Лязги", испол­нявшегося все-таки ловко, с
  вывертами, вскриками, он вдруг вспомнил про еще одного своего
  прияте­ля-покровителя и потащил всех снова к столу. Но последний тост
  сказать Анвару Абидовичу не уда­лось: фамилия всесильного товарища тяжело
  дава­лась и на трезвую голову, а заплетавшемуся