и, Хусан и Хасан; сейчас они отдыхали в
  Артеке.
   -- Я очень рада, что у вас сегодня хорошее на­строение, -- говорит
  Миассар, наливая мужу чай, -- всю неделю приходили домой чернее тучи.
  Трудные времена для начальства настали: обид у народа на­копилось много, вот
  и спешат выложить, боятся не успеть высказаться и от торопливости в крик
  срываются, а многие за долгие годы немоты, как я вижу, и по-человечески
  общаться разучились.
   -- Да, в эпоху... -- Пулат на миг запнулся.
   -- Гласности, гласности, -- напоминает Миассар мужу и тихо смеется. --
  Не можете запомнить это слово, а пора бы, четвертый год идет перестройка, а
  вдруг где-нибудь на трибуне позабудете -- там ни­кто не подскажет. Не
  простят...
   -- Не забуду, я с трибуны только по бумажке читаю, -- отшучивается
  Махмудов.
   Но шутка повисает в воздухе -- ни Миассар ее не поддерживает, ни сам
  Пулат не развивает.
   -- Перестройка... гласность... -- говорит он незло­биво после
  затянувшейся паузы и задумчиво про­должает: -- Я кто -- я низовой
  исполнитель, камешек в основании пирамиды, винтик тот самый, и мне говорили
  только то, что считали нужным. Всяк знал свой шесток. -- Он протягивает жене
  пустую пиалу и продолжает: -- Я-то вины с себя не снимаю, только надо учесть
  -- ни одно мероприятие без указания сверху не проводилось, все, вплоть до
  мелочей, согласовывалось, делалось под нажимом оттуда же, хотя, как понимаю
  теперь, с меня это ответствен­ности не снимает.
   Я что, по своей инициативе