иве вывел скот в личных подворьях, вырубил
  виноградники, сады, запахал бах­чи и огороды и засадил в палисадниках
  детских садов вместо цветов хлопок? Я ли держу сотни тысяч горожан до белых
  мух на пустых полях? Я ли травлю их бутифосом? От меня ли исходят эти слова:
  нельзя, нельзя, не положено, не велено, запретить?
   -- И от вас тоже, -- вставляет Миассар, но Пулат ее не слышит, он весь
  во власти своего горестного монолога: прорвалось...
   -- А для народа я -- власть, я крайний, с меня спрос, я ответчик,
  впрочем, как теперь вижу, и сверху на меня пальцем показывают: вот от кого
  перегибы исходили.
   -- Что и говорить, рвением вас Аллах не обде­лил, -- снова вставляет
  Миассар.
   Но Пулат опять пропускает ее колкость мимо ушей, главное для него --
  выговориться, не скажет же он такое с трибуны, пользуясь гласностью.
   -- Да, мы не хотим быть винтиками, -- горячится Миассар, -- но вы не
  вините себя сурово, наш рай­он -- не самый худший в области, и вы
  один-един­ственный остались из старой гвардии на своей дол­жности после
  ареста Тилляходжаева, значит -- новое руководство доверяет вам.
   Пулат долго не отвечает, но потом улыбается и говорит:
   -- Извини, что втравил тебя в такой разговор, не мужское дело плакаться
  жене, а за добрые слова спасибо. А виноват я, наверное, во многом, и
  хо­рошо, что не впутывал тебя в свои дела.
   -- И зря, -- перебивает его жена. -- Разве я не го­ворила, что не
  нравится мне ваша дружба с Анваром Тилляходжаевым, хотя он