рят у нас в народе.
   После двух таких оценок, назовем их крайне субъективными, я подумала:
  может, современные мужчины слишком практичными стали, и пошла я к
  Зулейхе-апа, что спокон веку печет в нашей махалле лепешки.
   Спрашиваю: Зулейха-апа, вы рады, что наконец-то разрешили печь лепешки
  на продажу, а то ее частенько участковый донимал, мол, незаконным промыслом
  занимается. Хлеб-то печь -- незаконный промысел!
   Она и отвечает: а чему я, милая, радоваться должна? Если раньше давала
  участковому пятерку-десятку, когда его начальство особенно донимало, то
  теперь обязана заплатить за патент сразу шесть­сот рублей! Помилуйте, за что
  такие деньги? Так ведь недолго и за то, что дышим, налог наложить. Они что,
  научили меня пекарному делу, тандыр мне поставили, муку достают, дровами
  обеспечива­ют? Шестьсот рублей, милая, это пять тысяч ле­пешек; их ведь
  испечь надо, пять тысяч раз старой головой в горячий тандыр сунуться,
  продать и го­товую денежку отнести в райисполком, и отнести не тогда, когда
  наторгуешь, а сразу, не приступая к делу. А если я заплачу да на другой день
  заболею, мука пропадет, дров не добуду, кто мне деньги вернет?
   Почему я лепешки пеку? Потому что другого дела не знаю, да и пенсия у
  меня тридцать два рубля, а мужа и сына война забрала. Как, скажите, мне на
  такие деньги прожить? Дело мое нужное людям, на казенный хлеб жалко
  смотреть, и где только глаза у государственных чиновников! Вместо того чтобы
  от бабки патент требовать, хлебозаводом бы занялись.