ма под деревьями, у арыка
  скамейка, встречаются удобные скамейки со спин­кой, выкрашенные под цвет
  глухого забора или вы­соких железных ворот; на некоторых лежат забытые
  хозяевами мягкие курпачи. Одна скамья из тяже­ленной лиственничной плахи,
  рассчитанная на це­лую компанию, стоит так заманчиво близко к воде, что
  Пулат, не задумываясь, усаживается на нее пе­рекурить. Но прежде чем достать
  сигареты, он закатывает штанины и с удовольствием окунает ноги в торопливо
  бегущую воду арыка. Прогретая за дол­гий и жаркий день арычная вода успела
  остыть и приятно холодит босые ступни усталых ног. Бла­годать... Так можно
  просидеть до утра. Оглядывая пустые скамейки у соседних домов, Пулату
  неожи­данно вспомнишь картины его далекой студенческой юности.
   Учился он в Москве, жил в Замоскворечье, где в пятидесятые годы стояло
  еще множество особняков с садами, палисадниками и такими же скамеечками.
  Вспоминается ему и Оренбург, где он три месяца пробыл на преддипломной
  практике, строил мост через Урал. Снимал он там комнату в старинном
  купеческом районе Аренда, где жили татары, и квар­тал у них тоже именовался
  махалля -- на узбекский манер, он даже помнил его название, оставшееся от
  прошлой жизни, -- Захид-хазрат. По вечерам он ходил гулять в парк с очень
  милым названием -- "Тополя".
   Пулат вслушивается в шелест высоких серебри­стых тополей, высаженных
  вдоль арыка, и шум де­ревьев напоминает ему парк в далеком Оренбурге,
  окраинами уходящий в великую казахскую степь.