щая ночная вода притягивает сигаретный дым, и он стелется над
  арыком, как бы пытаясь бежать с ним взапуски, но силы неравны, и сток, как
  промокашка, вбирает табачный дым. Пустые скамейки наталкивают его на
  приятное размышле­ние, приходит на память строка из песни, тоже давней, из
  студенческой жизни: "Ночь -- время влюбленных", и он улыбается, подумав, что
  вряд ли в такую удивительную ночь пустуют скамейки в Замоскворечье, если,
  конечно, они сохранились, или в Оренбурге, на Аренде, где он некогда жил.
  Сейчас они принадлежат влюбленным. Он знает, что почти за каждым глухим
  дувалом в доме есть юноша и девушка в возрасте Ромео и Джульетты, но
  скамейки будут пустовать даже по ранней весне, когда розово и дурманяще
  цветет миндаль и стоят, словно в снегу, благоухая, яблоневые сады, потому
  что тут другие традиции, нравы, обычаи, и вряд ли здесь наткнешься на
  влюбленных, встречающих рассвет. И ему вспоминается Миассар, назвавшая его
  редкие наезды в Дом культуры ухаживанием. "Опять райком виноват?" -- шутя
  подумал Махмудов и быстро под­нялся; уходить от арыка не хотелось.
   "Странная ночь, сна ни в одном глазу, хотя какой тяжелый выдался день,
  -- рассуждает Пулат, медленно возвращаясь домой. -- Далеко забрел, обошел
  чуть ли не всю махаллю, раньше точно так же в Замоскворечье или в Оренбурге
  обходил квартал с трещоткой об­щественный сторож. Вот и я сегодня оберегаю
  ночной покой своих односельчан. Впрочем, охранять их покой днем и ночью и
  есть моя обязанность", -- выплывает