настырного посетителя,
  и он на его глазах порвал жалобу и спокойно сказал:
   -- Ты избранник народа, потому что я так хотел. А теперь иди, не мешай
  работать и считай, что мандата у тебя больше нет, а в следующем созыве
  депутатом станет другой бригадир, раз не хватает ума воспользоваться упавшим
  с неба счастьем.
   Так оно и случилось.
   И все-таки что-то общее между дуче и хозяином кабинета было, хотя вряд
  ли тот держал апеннин­ского диктатора за образец -- находились примеры куда
  ближе. Но говорил он, лицедействуя и так же низко опустив и набычив тяжелую
  голову, порой заговаривался, переходил то на шепот, то на крик, то сверлил
  взглядом, испепеляя собеседника, то не­вольно надолго упирал взгляд в стол,
  бормотал что-то отвлеченное, не имеющее вроде отношения к делу и вдруг
  оборачивавшееся неожиданной гранью, чтобы придать предыдущей фразе или всей
  мысли зловещее звучание.
   Нет, не прост был новый секретарь обкома, не прост, и в сумбуре его
  речи, если быть вниматель­ным, сосредоточенным, не потерять от испуга и
  волнения контроль, можно было четко уловить странную последовательность
  мышления, паразити­рующую на страхе сидящего перед ним человека. Пожалуй,
  манера внешне бессвязной речи, пред­полагавшей множество толкований,
  оттенков, легко позволявшая развить, если надо, диаметрально
  про­тивоположную идею или, при случае, потом вовсе отказаться от сказанного,
  невинно утверждая, что его не так поняли, сближала дуче и хлопкового
  Наполеона.
   Как бы