р воспо­минаний устроил ни с того
  ни с сего", -- усмехнулся Пулат, примерно через час обнаружив, что чайник
  опустел. Но мысли то и дело непроизвольно воз­вращались в прошлое.
   Вспомнились ему детдома, где он воспитывался с малых лет, выпало их на
  его долю четыре. Отчетливо он помнил лишь последний, даже не детдом, а
  сель­ский интернат, где закончил десятилетку. Мало кому из детдомовцев в те
  годы удавалось получить среднее образование, путь был один -- после
  семилетки в "ремеслуху". Его с детства отличала фанатичная тяга к знаниям,
  книгам, эту тягу мог не заметить только равнодушный, но ему везло на хороших
  людей, потому и избежал "ремеслухи", а помогать таким детям в те времена
  было небезопасно.
   Его отца репрессировали в тридцать пятом, но совсем не так, как многих;
  он, наверное, действительно был врагом нового порядка, хотя теперь
  установить степень вины трудно. Отец его служил главным сбор­щиком налогов у
  последнего эмира бухарского Саида Алимхана и с приходом в край советской
  власти, конечно, потерял много. Когда возникло басмаческое движение, если он
  и не принимал участия в сабельных походах Джунаид-хана, все же тайно
  сотрудничал с ним и, говорят, передал воинам ислама какие-то спря­танные
  сокровища бежавшего Саида Алимхана. Вот за это и расстреляли его.
   Пулат помнит голод, разруху, огромные пере­мещения людей. Семья их
  распалась, растерялась; слышал, что мать подалась в Кашгарию; помнит, что у
  него были сестренка и братишка, совсем маленький, ему