оворили
  препода­ватели. После окончания оставляли его на кафедре, и была возможность
  через два-три года защитить кандидатскую диссертацию. К его дипломной работе
  о свайных основаниях проявили интерес ведущие проектные организации, но он
  без сожаления рас­стался со своими идеями, потому что рвался на родину.
   Восемь лет он не был в Узбекистане -- голос крови, что ли, в нем
  взыграл, хотя в те годы в Москве училось немало его земляков и он с ними
  общался. Там же он, заканчивая диплом, познако­мился с Зухрой, студенткой
  Первого медицинского института.
   Как давно это было: Москва, похороны Сталина, казарма в Кунцево, в
  которой переночевал 1072 раза -- вел он, как и многие, счет дням и ночам до
  "дембеля"; практика в Оренбурге, полузабытый парк "Тополя", где бывал каждый
  вечер с девушкой с редким именем -- Нора. Теперь он даже не помнит, как она
  выглядела, одно имя врезалось в память, а ведь провожал он ее на Форштадт,
  рисковал, по тем годам самая отчаянная шпана обитала там, а Нора -- девушка
  видная. Замечал он на себе косые взгляды в "Тополях", да как-то судьба
  миловала, обошлось, а может, Нора и уберегла от кастета или финки -- ведь
  слышал, что имела она неограничен­ную власть над Закиром Рваным, отчаянным
  форштадтским парнем. Нравился Пулат Норе -- без пяти минут инженер, в Москве
  учится, начальник на большой стройке, не то что шпана форштадтская...
   На Пулата наплывают из прошлого разрозненные картины молодости,
  вспоминаются лица, имен ко­торых он не помнит, или, наоборот,