ена, чьи
  лица трудно представить ему, как лицо Норы, на­пример, но мысль о том
  давнем, где осталось все-таки больше радостей, чем печалей, почему-то не
  задерживается. Что-то подталкивает его думать о недавнем, сегодняшнем, и
  виной тому, наверное, разговор с Миассар...
   Старый дуб у дувала, оплетенного цветущей лоницерой и мелкими чайными
  розами, рядом с не­заметной для постороннего взгляда калиткой, веду­щей во
  двор Халтаева, отбрасывает густую мрачную тень на летнюю кухню, и идти в
  темноту зажигать газ ему не хочется, хотя чайник давно пуст. Пулат чувствует
  ночную свежесть и тянется за пижамной рубашкой из плотного полосатого шелка,
  вышед­шего, кажется, из моды повсюду, кроме Средней Азии, -- здесь такая
  пара еще почитается за шик.
   "Мне уже пятьдесят семь, жизнь, считай, про­жита, -- с грустью
  размышляет Пулат. -- А ведь ка­жется, еще вчера Инкилоб Рахимовна
  напутствовала в большой мир... Оправдал ли я надежды людей, рисковавших
  из-за меня, поверивших в меня?"
   Наверное, если бы такой вопрос он задал себе лет семь назад, то ответил
  бы с гордостью, не задумываясь: да. Но за семь последних лет он с такой
  уверенностью не ручался бы, не ручался...
   Инкилоб Рахимовна -- имя старой женщины, принявшей доброе участие в его
  судьбе, почему-то не идет из головы. Он пытается связать его со своими
  путаными мыслями, но логичного постро­ения не получается. Его преследует не
  ее образ, он ее тоже не помнит, смутно видятся лишь седеющие волосы,
  европейская