ская прическа и папироса в худых, нервных пальцах. Да, директор
  специнтерната Даниярова курила -- это в память врезалось четко. Но почему же
  ему кажется, что имя старой коммуни­стки имеет отношение к сегодняшнему
  разговору с Миассар, и оттого не идет из головы.
   -- Инкилоб... Инкилоб... -- повторяет он медлен­но вслух и вдруг
  находит-таки ключ разгадки. Да, имя ее означало -- Революция, Революция
  Рахимовна -- новое время оставило и такой след в жарких краях, и тут были
  люди, принявшие революцию сердцем. И в устах Миассар не раз сегодня звучало
  -- инкилоб; вот как перекликнулось со временем имя старой большевички,
  определившей его судьбу.
   Он уже давно был секретарем райкома и де­путатом Верховного Совета
  республики, когда од­нажды увидел по телевизору передачу; открывали
  помпезный филиал музея Ленина в Ташкенте. Среди тех, у кого репортеры брали
  интервью, оказалась и Даниярова, уже совсем согбенная, плохо одетая
  старушка, но он узнал ее сразу. Помнится, ветераны чувствовали себя неуютно
  среди мраморно-хрустального великолепия залов с высокими дубовыми дверями
  при дворцово-бронзовых тяжелых ручках; они осторожно, слов­но по льду,
  ступали по скользкому наборному паркету и выглядели лишними бедными
  родст­венниками на богатом балу. Впрочем, их долго на экране не продержали,
  ветеранов быстро вы­теснили продолжатели их дела, солидные, валь­яжные дяди
  и тети, словно за свои грехи и отступничество отгрохавшие величественный
  храм вождю. Все в истории