и человечества повторяется: раньше за отступничество
  и грехи ставили со­боры и мечети, теперь отделываются роскошны­ми филиалами
  музея.
   Увидев на экране Даниярову, он чуть не вскрик­нул: мама! В интернате
  многие обращались к ней так, а для него, наверное, Инкилоб-апа и была мать:
  в него, больше чем в кого-либо, вложила она свою веру и любовь, ради него
  рисковала жиз­нью. От волнения у него сжалось сердце и повлажнели глаза.
   Тогда еще была жива Зухра, первая жена, он хотел позвать ее из соседней
  комнаты и рассказать о своем сиротстве, о старой большевичке Данияровой,
  ставшей для многих мамой, но что-то удер­жало его. Под впечатлением
  неожиданной встречи с Инкилоб-апа Пулат решил, что завтра же свя­жется с
  Ташкентом, узнает, где сейчас живет Ин­килоб Рахимовна, -- он хотел
  обязательно найти ее, привезти в свой дом, познакомить с женой, детьми,
  хотел, чтобы остаток дней она прожила у него, хотел обрадовать, хоть и
  запоздало, что оправдал ее надежды.
   Но на другой день накатились дела, заботы, и он никуда не позвонил, а
  через полгода в респуб­ликанских газетах наткнулся на некролог, сообщив­ший
  о ее смерти. Помнится, вечером он очень крепко выпил: он не только поминал
  Революцию Рахимовну, а вином хотел залить горечь от сознания своего
  предательства. В тот день свой поступок он иначе не называл. И сегодня это
  воспоминание боль­но отзывается в его сердце.
   -- Предатель, -- вслух произносит Пулат и не­вольно оглядывается.
   Ночная тень могучего дуба чуть