ь сместилась вле­во, и лунный свет хорошо
  освещает вход в летнюю кухню, с айвана даже видна газовая плита, но не до
  чая ему сейчас. Ему стыдно, что он невольно оглянулся, и потому с горечью
  думает: почему в нас нет внутренней свободы, почему живем с ог­лядкой?
  Оглядываемся даже в ночи, наедине с собой, боимся своих мыслей? Давно Пулат
  так не рас­суждал, наверное, в последний раз это было с Саней Кондратовым,
  когда заканчивал в Москве институт. Куда все подевалось? Ведь без свободного
  обсужде­ния мнений новых идей не народится. Опять его думы возвращаются к
  Миассар -- она разбередила его душу. Но от этих дум его бросает то в жар, то
  в холод. Вспомнил бы сегодня Инкилоб Рахи­мовну, если бы не разговор с
  женой? Вряд ли. И вдруг, впервые за много лет, он ясно представляет свою
  учительницу. Она стоит у входа в столовую интерната, опершись на дверной
  косяк, и смотрит в зал. Пулат Муминович четко различает ее белую, тщательно
  выстиранную кофточку с небрежно за­вязанным бантом на груди, видит ее
  большие, по-восточному красивые, бархатные глаза -- в них, ка­жется,
  навсегда поселилась печаль. Она смотрит ку­да-то вдаль, поверх голов
  обедающих мальчишек и девчонок, ее тонкие, нервные пальцы то и дело
  отбрасывают с лица падающие волосы. О чем она думает, куда улетел ее
  грустный взгляд? Наверное, думает о том, какими вырастут эти мальчишки и
  девчонки с трудной судьбой, оправдают ли надежды, смогут ли построить то
  общество добра и справед­ливости, о котором мечтали