али они?
   "Сегодня я намного старше той Инкилоб Рахимовны, напутствовавшей меня в
  жизнь, и я бы очень покривил душой, если бы утверждал, что оправдал ее
  надежды, -- признается он себе. -- Впрочем, навер­ное, она разочаровалась не
  во мне одном", -- про­должает рассуждать Пулат, вспоминая давнюю
  те­левизионную передачу об открытии филиала музея Ленина в Ташкенте. Не
  радовали старых большевиков ни величественные залы, ни самодовольные
  продол­жатели их дел -- это виделось даже неискушенному зрителю. Более того,
  словно пропасть пролегла между ними, они вроде не понимали друг друга,
  оттого и торжество продолжалось без ветеранов.
   Он еще долго вспоминает Даниярову, стоящую у двери столовой
  специнтерната, словно усилием памяти хочет привлечь ее внимание, чтобы
  заго­ворила с ним, но увы... понимает, что упустил вре­мя, назад хода нет...
   Как ни горько вспоминать давнее, Пулат счаст­лив, что впервые за много
  лет ясно представил образ своей учительницы.
   И прежде чем обратиться к семи последним годам, за которые Пулат
  Муминович чувствовал ви­ну перед учительницей истории, он захотел загля­нуть
  дальше, глубже в себя. Сегодня он искал корни поступков, приведших к тому,
  что он вынужден испытывать стыд за свои последние годы. Не в один же день
  это случилось...
   Неожиданно в памяти всплывает имя Норы, о которой сегодня он уже
  вспоминал под шум высоких серебристых тополей у арыка. И краска стыда
  за­ливает лицо Пулата -- он рад, что никто этого