ни был неприятен Тилляходжаев Махмудову, он не мог не отметить
  зловещего таланта первого, с каждой минутой речи пропадало ощущение его
  заурядности, ущербности, позерства, хотя чув­ствовались и игра, и режиссура,
  забывался и смеш­ной стол-аэродром, и карликовые стулья и не бро­сался уже в
  глаза наполеоновский рост. Видимо, он все это знал, чувствовал и потому
  всегда долго говорил, уверенный, что он своим бесовством за­давит любого
  гиганта, в чьих глазах уловит скрытую усмешку по отношению к себе.
   Одним из таких "усмехающихся" он считал Пулата Муминовича, зятя бывшего
  хозяина перестроенного кабинета, руководителя самого крепкого рай­она в
  области. Хотя Иноятов никогда Тилляходжаеву ничего плохого не сделал, даже
  наоборот, когда-то рекомендовал в партию, ему очень хотелось увидеть мужа
  его дочери на кроваво-красном ковре жалким и растерянным, молящим о пощаде.
  Многие боль­шие люди ползали тут на коленях, и ни одного он не спешил
  удержать от постыдного для мужчины поступка, более того, тайно нажимал ногой
  под сто­лом на сигнал вызова, и в кабинет всегда без пре­дупреждения входил
  помощник, а он уж знал, что жалкая сцена должна стать достоянием
  обществен­ности. Холуй понимал своего хозяина без слов.
   Впрочем, окончательно уничтожить, растоптать Махмудова Тилляходжаев
  цели не ставил -- слишком большим авторитетом тот пользовался у народа, да и
  хозяйства у него на загляденье. Не всякому вер­ному человеку, целившемуся на
  его район, удалось бы так умело вести дело, а ведь кроме