ановится
  неловко не оттого, что он забыл ее прекрасное лицо, а потому, что сегодня
  уже был неискренен с самим собой. Нора... моди­стка, кажется, ныне даже в
  обиходе нет такого слова, но он не ручается за это, просто с тех пор больше
  не слышал... модистка. Нора... Кстати, по паспорту она значилась Нурия, но
  сердилась, если он так ее называл. Однажды она пригласила его домой
  познакомить с родителями; какой чудный бялиш, татарский пирог с рисом, с
  мясом, по такому случаю испекла; вот тогда он услышал, как мать называла ее
  -- Нурия. Ему, восточному человеку, имя Нурия было ближе, но ей нравилось --
  Нора. Маленькая прихоть красивой девушки -- впрочем, "Нора" ей очень
  подходило.
   Работала она в самом модном салоне Оренбурга "Люкс" на улице Советской
  -- он всегда проходил мимо его стеклянных витрин, на которых местный
  художник, не особенно терзаясь муками творчества, в взятой напрокат чужой
  манере крупно, броско, в стиле Тулуз-Лотрека, изобразил загадочно-томных
  женщин под вуалетками кокетливых шляп. Особенно выделялись на плакатных
  рисунках ярко-красные чувственные губы и тщательно выписанные длинные пальцы
  -- казалось, кроваво-красный лак капал с изящных, холеных рук.
   В ночной тиши он вдруг словно слышит цокот ее каблучков -- Нора ходила
  на умопомрачительных высоких шпильках. Тогда это было модно, как и длинная,
  узкая юбка с пикантным разрезом то по бокам, то сзади, то спереди. "Не идет,
  а плывет", -- говорили в ту пору о модницах; такой стиль действи­тельно
  диктовал