ьно
  диктовал особо элегантную, по-настоящему женственную походку, дававшуюся не
  всякой девуш­ке, тут нужен был талант, как и в любом деле.
   Он смотрит в ночной сад, но взгляд его затерялся в давнем прошлом; в
  ушах, словно мелодия, стоит стук каблучков спешащей к нему на свидание Но­ры
  -- он никогда не путал этот звук с другими. Он пытается вспомнить еще что-то
  приятное, связанное с нею, и вдруг грустно улыбается -- из глубин па­мяти
  наплывает на него запах сирени.
   Оренбург долго для него ассоциировался с за­пахом сирени. В ту
  счастливую весну он каждый день дарил ей персидскую сирень и ландыши.
  Лан­дыши, наверное, тогда у многих девушек вдруг ока­зались любимыми цветами
  -- повсюду звучала по­пулярная песня Гелены Великановой "Ландыши". Как давно
  это было!
   Пулат видит себя на углу улиц Советской и Кирова, у театральной тумбы с
  афишами -- он ждет как всегда запаздывающую Нору. Он пытается вспомнить ее
  лицо, нет, даже не вспомнить, хочет заглянуть ей в лицо, но память его так
  же непослушна, как и сама Нора; она почему-то, озоруя, то отводит лицо, то
  прячет за букет сирени, что он тогда подарил. Он слышит ее мягкий, грудной
  голос, смех; она так волнующе, с придыханием го­ворила: Пулат... Ему до слез
  хочется вернуть ее лицо, но... От бессилия памяти Пулат невольно опускает
  мысленный взгляд к ее ногам и ясно вспо­минает туфли-лодочки, остроносые,
  лаковые, видит высокие стройные ноги в ажурных черных чулках -- и тогда,
  тридцать лет назад, они тоже были в моде, как и сейчас. Видит