узкую серую,
  из тонкого ки­тайского габардина длинную юбку с высокими шли­цами по бокам,
  видит широкий лаковый ремень с огромной, пиратской пряжкой из хромированного
  легкого металла. Точно такой же ремень он видел на прошлой неделе у своей
  невестки из Ташкента, большой модницы. Кстати сказать, благодаря ей он
  как-то в курсе текущей моды. Он мысленно под­нимает взгляд, восстанавливая в
  памяти Нору, и вспоминает ярко-алую свободную шелковую коф­точку с плечиками
  -- кажется, такую носит Миассар. Пулат, отчетливо помнящий кофточку Норы
  вплоть до перламутровых пуговиц и темного муарового бан­та на груди, разницы
  в них не ощущает, разница лишь во времени -- в тридцать лет.
   Словно прыгун перед рекордной высотой, име­ющий последнюю попытку, он с
  волнением прино­равливается вспомнить лицо: а вдруг снова неудача? Нет, на
  месте ее лица не зияет провал, пустота, как любят нынче изображать
  авангардисты, он видит ее лицо, видит в подвижности, меняющимся, словно
  смазанным на бегу, но ему нужно задержать его хоть на минуту. Он хочет
  вглядеться в ее прекрасное лицо, увидеть небольшую кокетливую родинку чуть
  выше верхней губы, хочет увидеть смеющиеся глаза, крупные, темные, с
  какой-то дымной поволокой. Осо­бенно они хороши, когда она смеялась, они как
  бы лучились, и он заражался смехом именно от этих радостных искр. А как она
  смеялась!
   Он невольно приближался к ней в такие минуты, чувствовал ее чистое
  дыхание, она слегка запроки­дывала голову, и он не мог глаз оторвать от ее
  нежного