красных, полных жизни алых губ; она никогда в ту пору не
  пользовалась косметикой. Порою, захлебываясь от смеха, она невольно,
  по-детски проводила маленьким влажным язычком по верхнему ряду удивительной
  белизны зубов, и этот машинальный жест, делавший Нору беззащитным
  подростком, ребенком, так трогал, умилял Пулата, что у него захватывало
  сердце и влажнели глаза. В такие минуты всякий раз невольно набегала
  бес­покойная мысль: неужели это стройное, элегантное, поразительной красоты
  милое создание, которому повсюду смотрят вслед, -- моя девушка?
   С опаской он отрывает мысленный взгляд от муарового банта алой
  кофточки, несколько задер­живается на высокой, изящной шее с тонкой ниткой
  потерявшего от времени живой блеск натурального жемчуга. Он знает, что
  ожерелье переходило из поколения в поколение, и вот настал ее черед но­сить,
  чему Нора несказанно рада. Пулат знает, что раньше у мусульман жемчуг
  ценился выше брил­лиантов.
   -- Где фамильный жемчуг? -- часто говорила она шутя, делая при этом
  испуганные глаза, время от времени проверяя, на месте ли ожерелье,
  привезен­ное некогда прадедом Норы из Константинополя.
   Помнится, и он втянулся в игру: целуя ее в последний раз у калитки, он
  всегда торжественно говорил на прощание:
   -- Проверим, на месте ли фамильный жемчуг?..
   На него, как с экрана, крупным планом надви­гается ее прекрасное лицо.
  Но нет ни привычной смешинки, лукавинки в глазах, ни улыбки, редко сходящей
  с ее доброжелательного