ту пору "Вишневый сад", сплошное тор­жество медных труб и
  саксофонов, или томный "Караван" Эллингтона, когда солировал сам Раушенбах,
  кумир местных джазменов, первый денди в Оренбурге. Под занавес, когда
  уходило начальство, тишину старинного парка сотрясали такие рок-н-роллы.
  Если быть честным перед собой, ведь только это и промелькнуло в памяти
  сначала, даже лица Норы не припомнил, лица своей невесты.
   -- Подлец, -- как-то нерешительно произносит Пулат, и искать себе
  оправдания ему не хочется.
   В жизни человека наступает день, когда прихо­дится отвечать за
  предательство. И пусть карой будет только расплата покоем, душевным
  комфортом, если это счет к самому себе, -- нелегок судный день.
   "Кругом виноват", -- думает Пулат, оглядывая двор, где многое посажено,
  взращено своими руками; любит он, когда выпадает время, покопаться в саду,
  но со свободным временем негусто. И то, что у него ухоженный тенистый сад,
  неплохой виноград­ник и даже небольшой малинник за дощатой ду­шевой, все же
  заслуга не его, а садовника Хамракула-ака, появившегося в усадьбе лет
  пятнадцать назад. Однажды он попытался вспомнить, как, при каких
  обстоятельствах объявился во дворе тихий, услужливый, набожный дед, но так и
  не вспомнил, да и спросить, уточнить не у кого было -- Зухра в то время уже
  умерла. Мысли о садовнике ему не­приятны, и Пулат берет чайник и
  направляется к летней кухне; ночная тень могучего дуба сдвинулась еще чуть
  левее, и возле газовой плиты светло,