етло, не нужно зажигать свет. Пока закипает
  чайник, Мах­мудов прохаживается по дорожке, упирающейся в калитку Халтаева;
  он ходит взад-вперед, словно хо­чет ворваться во двор начальника милиции и
  спро­сить у гориллоподобного соседа, кто же пристроил к нему садовником
  Хамракула-ака, -- уж Халтаев-то наверняка знает, кто.
   Он слышит сзади свисток закипевшего чайника и возвращается в кухню.
  "Разберусь сегодня и с Халтаевым, и с садовником", -- успокаивает он
  не­видимого оппонента, свою совесть, и направляется с чайником к айвану. С
  чаем думать как-то легче, да и после обильного плова мучает жажда.
   Прошлое властной рукой держит думы, и перед ним вновь всплывает
  грустное лицо Норы, бледное, с вмиг запавшими глазами, сухими, жаркими
  гу­бами -- таким, словно в укор, сегодня оно предстало перед ним. А ведь он
  больше в жизни не встречал такой хохотушки и озорницы; тогда, на вокзале,
  предчувствие беды, расставания украло с ее лица краски и погасило глаза. Он
  помнит, как по вос­кресеньям они ходили вдвоем на Урал, и на пляже он часто
  просил ее закрыть глаза и любовался юной, пахнущей незнакомыми цветами,
  удивительно неж­ной кожей лица, словно подсвеченной изнутри не­ведомым
  огнем. Он невольно касался ее лица, как бы желая смахнуть румяна, но
  запоздало вспоминал, что она не пользуется косметикой.
   Никогда не могла она долго лежать с закрытыми глазами, не хватало
  терпения, шутя оправдывалась: мне тоже хочется видеть тебя, запомнить, ведь
  ты скоро уедешь. Как ни