слов, про­жектов
  нужны были иногда результаты, товар ли­цом -- нет, не резон хозяину кабинета
  перекрыть до конца кислород гордому Махмудову. Хотелось лишь воспользоваться
  счастливо выпавшей удачей и за­ставить того гнуться, лебезить, просить
  пощады и в конце концов пристегнуть к свите верноподданных людей, и еще:
  чтобы всю жизнь чувствовал себя обязанным его великодушию. Материал, которым
  он случайно разжился, на Махмудова, если им умно распорядиться, вполне
  достаточен, чтобы поставить на судьбе Пулата Муминовича крест.
   Если бы Тилляходжаев не посвятил свою жизнь партийной карьере, из него,
  наверное, мог получить­ся писатель, весьма оригинально мыслящий, а глав­ное,
  не ординарно излагающий мысли, восточный Кафка, так сказать. Почти час он
  говорил наедине с Махмудовым, ходил словесными кругами (из крес­ла он почти
  никогда не вставал, знал, в чем сила его), поднимая и снижая тональность
  разговора, нагнетая страх и оставляя порою заметную щель -- лазейку для
  жертвы. Что удивительно -- он несколько раз брал в руки личное дело Пулата
  Муминовича, даже демонстративно листал его, делая там какие-то пометки
  толстым синим карандашом, на сталинский манер, но ни разу не сказал
  конкретно, в чем обвиняется секретарь райкома. Не сказал ни слова о его
  отце, расстрелянном как враг народа, ни о том, что он фактически живет по
  чужим документам и скрыл от партии свое социальное происхождение, хотя знал,
  кто он, чей сын. Ни словом не вспомнил о золоте, о садовнике Хамракуле-ака,
  о его бывшем