бы узнал, что Рваный платил кому-то
  "налоги".
   Шугаев держался спокойнее, праведным гневом не пылал.
   -- Здесь всегда так, закон тайги... -- сказал он бесстрастно,
  философски, но не стал уговаривать друзей смириться, а после долгой паузы
  добавил: -- Будем держать оборону, блатата бунта не прощает. -- И, отодвинув
  доску обшивки балка над железной кроватью, достал короткий обрез: -- Купил
  на всякий случай у Жорки с вездехода -- говорит, в карты на постоялом дворе
  выиграл.
   Шугаев был сибиряк, немногословный, но на­дежный парень: четыре года в
  морском десанте под­твердили это. Они не сомневались во флотском братстве,
  оттого и держались смело.
   Год не прекращалась ни на один день борьба не на жизнь, а на смерть.
  Сгодилось тут все: хлад­нокровие и выдержка Шугаева, знание привычек и
  нравов блатных, и отчаянная храбрость Ахметшина, и чудовищная сила Овивяна,
  и, конечно, их вера друг в друга. Пытались уголовники и клин вбить между
  ними. Долго они крутились возле Шугаева и от дани клялись освободить, если
  отойдет от иноверцев, и на сибирское происхождение намекали, но не удалось
  ослабить морской узел -- крепкое брат­ство дал флот.
   И из горящего балка ночью не раз выскакивали, и с обрезом охраняли сон
  друг друга, а однажды прямо за обеденным столом сцепились в страшной
  рукопашной. Чудом вырвали злобного механика с драги из рук Овивяна -- не
  умер, живучий как собака оказался, но в счет больше не шел, отбандитился,
  осталось четверо их против троих. Артель открыто