не приняла их стороны, но
  обремененные большими семьями сибирские мужики сочувствовали моряч­кам: они
  часто подавали сигнал тревоги или тайком предупреждали о готовящихся кознях
  блатных. Это у них друзья разжились вторым обрезом и старым двуствольным
  винчестером. Они, наверное, остались бы еще на год -- хорошие деньги шли, но
  близилась амнистия, и они знали, что уголовники ждут подкрепления, что
  готовы взять в долю любых мер­завцев, ибо чувствовали, как уходит из-за
  морячков артель из-под контроля.
   Вот с каким опытом жизни вернулся через пять лет Закир домой в
  Оренбург. За пять лет много воды утекло, изменился и Форштадт. Не стало
  таких парней, как Осман Турок и Федька Жердь. Одни отсиживали долгие сроки в
  тех краях, где он добывал золото для страны, другие напоролись на нож в
  пьяной потасовке и успокоились навек, третьи уго­монились, надорвав,
  здоровье в тюрьмах и драках, а главное, потеряв влияние. Но что-то порочное
  и петушиное сидело, должно быть, в генах молодых форштадтцев, и много
  романтических легенд о дав­них похождениях ребят с родного Форштадта гуляло
  среди них, находя в их сердцах жгучий отклик. Воровство, дерзкий грабеж,
  шантаж не привлекали молодых -- изменилось время, а вот лихой кураж,
  отчаянное хулиганство по-прежнему почиталось вы­соко. И за пять лет
  отсутствия в этой среде Закира Рваного не потускнело здесь и его имя этакого
  широкого, открытого парня, новоявленного Робин Гуда с Форштадта.
   Изнемогая от тяжелого труда на золотых