вшем тесте Иноятове, поддерживавшем его в начале пар­тийной карьеры.
   Но трудно было сумбурную, эмоциональную речь назвать бессмысленной,
  хотя, как упоминалось, он не ставил прямо в укор ни один поступок, ни один
  факт, и даже намеки, от которых холодела душа и становилось не по себе,
  казались абстрактными. Он делал вид, что держит под рентгеном всю прошлую
  жизнь Пулата Муминовича, и пытался внушить мысль о своем всесилии, о том,
  что в его возмож­ностях проанализировать до мелочей каждый про­житый день
  Махмудова, -- словом, бесовщина какая-то -- тяжело устоять под таким
  напором...
  
   Впрочем, изнемогал, сохранял из последних сил волю не только Пулат
  Муминович -- устал кружить, набрасывать сети с разными ячейками на
  собесед­ника и сам властолюбивый хозяин кабинета, устал и держать ногу на
  звонке под столом, потому что много раз ему казалось: вот сейчас Махмудов
  должен сорваться с места и упасть на зловеще знаменитый красный ковер или
  хотя бы начать молить о пощаде.
   Но всякий раз, когда Наполеон, казалось, праз­дновал победу, ибо никто
  прежде не выдерживал его умело выстроенных психологических атак,
  не­возмутимый Махмудов хранил молчание, ждал, хо­тел узнать, в чем же его
  обвиняют.
   "Крепкий орешек", -- подумал секретарь обкома и решил на всякий случай
  напугать основательно. Да­вая понять, что аудиенция окончена, на прощание
  сказал:
   -- Надеюсь, вы поняли вину перед партией, и я со всей свойственной мне
  принципиальностью считаю, что вам в