золотых при­исках и в долгие бессонные
  ночи с винчестером в руках охраняя сон товарищей, он меньше всего ду­мал о
  своем авторитете в родном городе и в мыслях не видел себя таким, как Осман
  Турок, в окружении свиты и телохранителей, подобно президенту, чьи
  приказания обсуждению не подлежат. Нет, такая перспектива его не пьянила. И
  в Сибири Закир остался, потому что думал о нормальной жизни, хотел скопить
  денег, чтобы купить или построить дом и зажить своей семьей.
   Нет, он не хотел, чтобы Нора носила ему пе­редачи в тюрьму, ждала от
  него писем; он помнил, как лет десять назад, когда он еще учился в школе,
  повесилась красавица Альфия с соседней улицы из-за того, что кто-то в
  очереди за шифоном сказал ей, что она жена вора. По юности ее околдовал
  романтический ореол Османа, он ей казался таким всемогущим, а всемогущий
  треть жизни отдал тюрьмам да лагерям. Нет, так бездарно сжечь свою жизнь
  Закир не собирался. Он видел в снах свой дом, жену, детей, и женой он
  представлял только Нору.
   Он был признателен судьбе за то, что вовремя, пока не засосала трясина
  блатной жизни, не наделал непоправимого, увидел истинное лицо Османа в тот
  вечер в "Тополях", представил свой конец словно воочию: Турок стоял на самой
  высшей ступени уго­ловного мира, вор в законе, коих в стране наперечет. Нет,
  он никогда не хотел жить за счет людского страха. Пить и угощать друзей
  Закир считал бла­городным только за свои кровные -- в этом никто бы его не
  переубедил. Ворованное даже у вора вряд ли