на по-прежнему
  ходила в "Тополя", ее приглашали танцевать, но что-то изменилось у
  окружающих в отношении к ней, погасли глаза у парней, а ей нравилось, когда
  на нее смотрели жадно, не скрывая восхищения, и говорили комплименты.
   Однажды в перерыве игры оркестра пожаловалась Раушенбаху на свое
  нелепое положение незамужней вдовы, на что смешливый, ироничный Марик
  от­ветил не задумываясь:
   -- Нора, милая, что ты хочешь, на тебе тавро: "Девушка Закира". Ты как
  любимая наложница шаха, за чрезмерное внимание к твоей особе вмиг сделают
  евнухом -- с Закиром шутки плохи. Хотя к нам, джазменам, он относится
  прекрасно, отчасти, на­верное, из-за тебя, но мы каждый вечер играем его
  любимое "Аргентинское танго", которое, как ви­жу, он танцует только с тобой.
  И я честно скажу: вы неплохо смотритесь. Смирись, девочка, -- и по­спешил к
  эстраде, где его уже ждали.
   У нее к Закиру было двойственное отношение: ей нравилось, когда он,
  особенно в ненастную по­году, подъезжал к салону, где она работала, на
  чер­ном семиместном "ЗИМ". Ныряя в теплое нутро лакированной машины, ей
  нравилось ловить зави­стливые взгляды женщин. Нравилось ощущать на себе его
  внимательный взгляд: он всегда был готов прийти на выручку, поддержать,
  успокоить, понять. Нравилась и та независимость, которую она обрела в
  молодежной среде, где во все времена самоутвер­ждение давалось нелегко.
  Понимала, что многим обязана своим неожиданным положением -- "девуш­ка
  Закира". Но она как бы ощущала