рии людей, с которыми даже
  общаться уни­зительно, не то чтобы любить. Если бы она могла предположить,
  что всего через пять-шесть лет гитара сделает такой взлет, какой, пожалуй,
  не знал ни один музыкальный инструмент... Гитары просто сме­тут с эстрады
  всю медь оркестров. А тогда ей так хотелось, чтобы он солировал на саксофоне
  или играл на трубе, на худой конец, стучал на сверка­ющих перламутром
  ударных. Говорила она ему об этом, предлагала переучиться -- ведь Марик
  уверял, что у Закира отменный слух. Куда там! Упрямый как бык отвечал:
   -- Ты не понимаешь души гитары.
   -- Душа -- у гитары? У пошлого, мещанского ин­струмента?! -- как зло
  смеялась она в тот вечер.
   А рваный шрам на щеке? В минуту плохого настроения она только его и
  видела. Если бы она знала о старинной бурсацкой традиции, до сих пор
  сохранившейся в Европе, особенно в Западной Гер­мании, где наносят друг
  другу сабельные шрамы, чтобы стать членом одного древнего рыцарского
  ор­дена, и что такая примета означала принадлежность к избранным, наверное,
  она не считала бы, что шрам портит его лицо. По крайней мере, в сердцах
  перестала бы, наверное, говорить -- бандитский шрам!
   А как он одевался? Позор, да и только -- почти та же ситуация, что и с
  гитарой. Конечно, после ее уговоров, даже требований, он изменил кое-что в
  своем гардеробе и теперь разительно отличался от закадычных форштадтских
  дружков, но до круга Раушенбаха, ее друзей, ему было далеко. Насчет
  тельняшки он и слушать ничего