е место. Однако такой вопрос я один
  не решаю, но уверен: бюро обкома не только поддержит мое предложение, но и
  пойдет дальше -- возбудит против вас уголовное дело. Чтобы впредь другим
  было неповадно пачкать чистоту рядов партии, в ней нет места протекционизму,
  в ней все равны -- ни родство, ни влиятельные связи, ни старые заслуги не
  спасут.
   Когда Пулат Муминович, не попрощавшись, мол­ча уходил из кабинета, у
  самой двери его еще раз достал голос Тилляходжаева:
   -- И будьте добры, не покидайте Заркент в бли­жайшие два дня -- я не
  собираюсь откладывать ваш вопрос в долгий ящик.
  
   Он откидывает голову на высокую спинку кресла, закрывает глаза и мягко
  массирует надбровные ду­ги -- такую гимнастику лица посоветовал ему один
  ученый человек. Нарождающаяся головная боль бы­стро проходит. То ли
  действительно массаж подей­ствовал, то ли оттого, что вспомнил Шарофат.
   -- Шарофат... -- говорит он вслух, нараспев, и ли­цо его расплывается в
  довольной улыбке. -- Цветок мой прекрасный, самое дорогое мое сокровище, --
  шепчет он страстно и довольно-таки громко, забы­вая, что находится на
  службе. Мысли о Шарофат, о предстоящем свидании уносят его из обкомовского
  кабинета.
   Шарофат -- младшая сестра его жены, она моложе Халимы на восемь лет.
  Женился Наполеон, по во­сточным понятиям, поздно, почти в тридцать, --
  бил­ся за место под солнцем, то есть за кресло. Самый видный жених в районе
  -- это о нем, и выбор имел ханский -- каждая семья мечтала породниться с
  Тилляходжаевыми.