ез раздумий было отдано Пулату, и только ему. Не
  только у ее возлюбленного холодело в груди, когда она мягко, с придыханием
  говорила "Пулат"... У нее самой туманилось в голове, когда она произ­носила
  его имя, она шептала в день сотни раз: "Пулат"...
   А какой она представляла совместную жизнь! Прежде всего радовалась, что
  наконец-то покинет постылый Оренбург, Форштадт с его шпаной. Видела себя то
  в Москве, то в Ташкенте, то во Владиво­стоке -- Кондратов упоминал о
  возможных местах распределения. Но чаще представляла себя в Москве. Саня
  как-то проронил, что Пулата могут оставить на кафедре. Москва мыслилась ей
  сплошным домом моделей -- вот уж где она, наверное, могла развер­нуться со
  своими фантазиями, каким бы знатным дамам и известным актрисам шила! Москва
  для нее не пустой звук, не что-то далекое и чужеродное -- у них в доме
  иногда говорили о столице, потому что дед, занимавшийся чайным делом, имел
  некогда особняк на Ордынке, потерянный в революцию. Она то воображала себя в
  театрах Москвы в вечерних платьях необычайной красоты, то видела себя на
  залитой огнями и сияющей рекламами улице Горь­кого, которую Пулат с Саней
  называли небрежно Бродвеем. То представляла свой будущий дом, где она
  принимает гостей, друзей Пулата и его сослу­живцев, и среди них Сталину с
  Саней, -- что и го­ворить, были у подружек и такие планы.
   Мысли Норы то и дело уносились к Пулату, она строила самые невероятные
  догадки, отчего он пе­рестал ходить на танцы. Кондратов и тут напустил
  туману,