нному риску, от одних предчувствий беды она
  извелась, изревелась. Нет, теперь, когда все, казалось, решено, дразнить
  Рваного не следовало -- в гневе тот становился непредсказуем. Она видела
  девочкой-подростком однажды, что было, когда он бушевал в парке.
   "Коня на скаку остановит, в горящую избу вой­дет" -- сказано это
  русским поэтом о женщине, и нет для нее преград, нет страха ни перед чем, ни
  перед кем, если в сердце ее огонь любви. Не могла Нора и часа ждать Закира,
  не хотела томить свою душу, созревшую для любви, попросила друзей его, чтобы
  немедленно вернулся в город, и на другой вечер Ахметшин объявился в
  "Тополях". Обрадо­ванная, кинулась она ему навстречу и тут же увела с
  танцев. Три часа говорили они в парке и до утра у ее дома на Форштадте. Все
  было: слезы, мольбы, унижения, уговоры, угрозы, шепот и крик, и даже
  поцелуи.
   "Если не судьба нам быть вместе, стань братом моим!" -- просила она,
  упав на колени, и как брата обещала любить всю жизнь. Перед таким напором,
  страстной мольбой, любовью, готовой на любые жер­твы, так знакомой самому
  Закиру, устоять он не мог, и под утро сломленный Ахметшин поклялся быть
  братом и как брат обещал беречь ее.
   Через день, глубокой ночью, в окно веранды, где жили практиканты,
  громко постучали. Поздними гостями оказались Ахметшин и Раушенбах;
  чувст­вовалось, что они уже где-то долго и основательно беседовали. По
  виноватому лицу Марика можно бы­ло понять, что пришел он сюда отнюдь не
  добро­вольно.