добро­вольно. Гости, видимо, разгорячились не одним толь­ко крутым
  разговором, и сейчас каждый из них держал в руках по две бутылки водки.
   -- Пришел познакомиться с человеком, влюб­ленным в мою сестру, --
  сказал Закир, войдя, и по­ставил на стол бутылки.
   Марик за его спиной подавал какие-то знаки, гримасничал. Смысл этих
  жестов и ужимок означал одно: не бойтесь.
   Закир, словно чувствуя, что творится у него за спиной, вдруг сказал
  устало:
   -- Да, да, не бойтесь, любовь, оказывается, ку­лаками не удержишь.
  Давайте стаканы и поговорим о любви. Марик уверял, что вы очень образованные
  и интеллигентные парни.
   Какая неожиданная выпала ночь -- не всякому дано и за долгую жизнь
  пережить такое! Могучая, за­путавшаяся душа Закира жаждала исповеди, словно
  искала место и время, и отыскала его вдруг на веранде старого купеческого
  дома.
   Исповедь -- шла ли речь о горящем в ночи балке на Севере, или об Османе
  Турке, мечтавшем, чтобы его преемником на Форштадте стал Закир, или о
  чернобурке, что подарил таежный охотник, зная, что невесту спасителя зовут
  Нора, или о тесном кубрике в океане, где над головой отчаянного мат­роса по
  кличке Скорцени висела фотография их общей знакомой, или о гитаре, которая
  вызывала раздражение той же девушки, -- все было гимном большой безответной
  любви.
   Никакой не дипломат Рваный: ни разу напрямую не обратился к Пулату, но
  все адресовалось ему. Человек отрывал от сердца самое дорогое -- люби­мую,
  вынужденный из-за клятвы называть