се­строй.
   Ночь пролетела мгновением, бутылки были опу­стошены, но никого водка не
  брала -- сила слова, сила чувства оказались сильнее вина, только
  сен­тиментальный Марик в какие-то минуты, не таясь, вытирал повлажневшие
  глаза и, нервно вскакивая, поднимал стакан и провозглашал тост, многократно
  повторяемый в тот вечер:
   -- За любовь!
   -- ...За любовь... -- устало повторяет вслух Пулат. Раушенбах со
  стаканом в руке так ясно стоит перед глазами, словно это случилось вчера, а
  ведь прошло уже тридцать лет...
   "Неужели генетически во мне заложено преда­тельство?" -- ужасается
  вдруг Махмудов, подумав об отце: ведь его расстреляли за предательство, за
  из­мену, как рассказывала Инкилоб Рахимовна.
   Он пытается разобраться с отцом и быстро ус­покаивается: о генетическом
  коде не может быть и речи -- отца расстреляли за веру, за убеждения, за
  преданность, но другим идеям и идеалам, новой власти он не присягал на
  верность, не служил ей, чтобы считать свой поступок предательством, а Саиду
  Алимхану наверняка давал клятву на Коране.
   Нет, он не хотел так легко найти оправдание своим поступкам, тем более
  сегодня.
   "Подлец... Предатель... -- думает он горестно вто­рой раз за вечер. --
  Живешь себе спокойно, спишь, вершишь судьбами людей, точнее -- масс, потому
  что, выходит, людей и не видел... не видел..."
   И вдруг откуда-то всплывает в сознании редко встречающееся ныне в
  обиходе слово "благородство", словно выдернул лист из Красной книги на букву
  "Б". Утекло,