юбимицей в доме; родители
  Анвара Абидовича сокрушались, что у них нет в семье еще одного сына -- уж
  очень нравилась им Шарофат.
   А когда пошли у Халимы один за одним дети, Шарофат оказалась в доме
  просто бесценной. Позже, когда Шарофат сердилась, она не раз говорила Анвару
  Абидовичу: ваши дети у меня на руках выросли. Впрочем, так оно и было.
   В восьмом классе Шарофат догнала ростом и комплекцией старшую сестру --
  сказывалась акселе­рация и в жарких краях. Не раз, приходя домой, Анвар
  Абидович заставал Шарофат у зеркала в на­рядах жены.
   -- Нравится? -- говорила она, нисколько не сму­щаясь, и не менее
  изящно, чем манекенщицы, ко­торых она видела только с экрана телевизора,
  де­монстрировала перед ним платье или костюм.
   Делала она это зачастую кокетливо и слишком смело для восточной
  девушки. Наряды действительно оказывались ей к лицу, и носила она их
  увереннее, элегантнее, чем жена, и Анвар Абидович, не кривя душой,
  признавался:
   -- Нравится, восхитительно!
   Больше чем игру милые шалости Шарофат у зеркала он не воспринимал.
  Однажды, училась она тогда уже в девятом классе, приехал Анвар Абидович на
  обед домой; Халима находилась в род­доме. Шарофат вбежала в летнюю кухню в
  белом платье сестры, которое Анвар Абидович привез в прошлом году из Греции.
  Пройдясь перед ним, словно по подиуму выставочного зала, Шарофат спросила:
   -- Ну как, буду я первой красавицей на школь­ном балу?
   И тут Анвар Абидович впервые увидел в ней взрослую девушку,