­годня он понимает, что нельзя партию отождествлять
  с тестем, но тогда казалось: признаться Иноятову -- значит признаться
  партии; думалось, он вечен, не­зыблем. Конечно, садовник знал, чей он зять,
  и оттого много лет молчал -- кто бы посмел бросить тень на мужа любимой
  дочери секретаря обкома...
   Пулат Муминович не на шутку испугался: ка­залось, шла под откос вся
  жизнь, которую все-таки сделал сам, без Иноятова, и орден Ленина он считал
  заслуженно заработанным. Последние двадцать лет каракуль из его района на
  пушных аукционах Ев­ропы шел нарасхват, особенно цвета "сур" и "антик", а
  ведь это его заслуга -- он поддержал самоучку-се­лекционера Эгамбердыева и
  взял каракулеводство под контроль и опеку, когда кругом только о хлопке и
  пеклись. За валюту, за каракуль, за высокоэлитных каракулевых овцематок, что
  давало стране созданное им племенное хозяйство, как считал Пулат Муми­нович,
  представили его к высокой награде.
   А теперь все находилось под угрозой. Пойти в обком и задним числом
  попытаться внести ясность в свою биографию -- вроде логичный ход, но Пулат
  Муминович знает, что это не совсем так -- изме­нилось что-то в кадровой
  политике за последние три года с приходом нового секретаря обкома в
  Заркенте. Направо и налево, словно в своем ханстве, раздает он посты и
  должности верным людям. Чув­ствует Пулат Муминович, что давно тот
  присмат­ривается к его крепкому району и не прочь бы при случае спихнуть
  его, да повода вроде нет, и авторитетом Махмудов