ся у людей;
  донесли, что народ Купыр-Пулатом называет его. Нет, идти самому к
  Тилляходжаеву и объяснять давнюю ис­торию не следовало, можно было и в
  тюрьму уго­дить -- столько лет держал садовником бывшего со­служивца отца,
  расстрелянного как врага народа, да еще про золото придется рассказать --
  пойди докажи, что не брал из тайника Хамракула-ака ни одной монеты. А думает
  он так, потому что есть примеры, когда оговаривали ни в чем не повинных
  людей, не угодивших новому секретарю обкома.
   С этого дня, радостного и горестного одновре­менно, в душе Пулата
  Муминовича поселился страх, ну если не страх, то пришла неуверенность -- он
  словно ощущал за собой догляд.
   Кладовщик Рахматулла из райпотребсоюза, тихо погасив крупную растрату,
  продал дом и переехал с семьей в Наманган, а Хамракул-ака, живший по
  традиции с младшим сыном, по-прежнему работал у него в саду, но на глаза
  старался не попадаться, впрочем, это удавалось без особого труда: Пулат
  Муминович уходил рано, приходил затемно, но ра­боту садовника ощущал.
   Прошло полгода, история эта начала забываться, стал он носить орден и
  даже привык к нему, хотя смутное предчувствие беды его не покидало. Нер­вное
  состояние не могло не отразиться на пове­дении, он стал раздражителен,
  появилась мнитель­ность: повсюду в словах и поступках окружавших его людей
  чудился подвох. Первой перемену в на­строении мужа заметила Миассар, но ей
  он объ­яснил причину переутомлением -- и правда, второй год работал без
  отпуска.