понец, как
  называли в деловом мире Шубарина, имел много друзей, и просьбы первого
  выполнялись особо тща­тельно: к отчету всегда прилагались снимки,
  маг­нитофонные записи.
   Хоть и редко, но приходилось Наполеону в ин­тересах дела стыковать
  Шубарина с Халтаевым, хотя Тилляходжаев догадывался, что те не питали
  вза­имных симпатий и полковник с удовольствием вы­потрошил бы Артура
  Александровича, если бы знал, что Шубарин ему по зубам.
   Пулат Муминович возвращается с чайником на айван и вдруг почему-то
  вспоминает тот далекий день в гостинице обкома, когда к нему впервые в дверь
  постучал Халтаев.
   -- Будь проклят тот час! -- вырывается у Махмудова, ибо с этой памятной
  ночи у него начался иной отсчет жизни. Как ему хочется, чтобы не было в его
  судьбе той пятницы, когда смалодуш­ничал, желая сохранить кресло, связал
  себя по ру­кам и ногам и продал свою душу.
   Продал душу -- такое впервые приходит ему в голову. Но тут же является
  новая мысль: а не раньше ли ты лукавил со своей совестью -- как быть с
  Но­рой, с учительницей Данияровой, со своей женить­бой на Зухре?
   "А что я мог потом сделать?" -- думает он о последних годах, когда
  фактически потерял контроль над районом, отдался обстоятельствам, чтобы
  со­хранить жизнь, партбилет. Но ведь кругом такое творилось! Сегодня многим
  облеченным властью людям задают вопрос: а где же вы были, куда смотрели? Но
  даже обладатели самых высоких по­стов не могут дать вразумительного ответа,
  говорят, что находились под