под гипнозом власти, обаяния, не­погрешимости "отца
  нации".
   Сейчас то со скамьи подсудимых, то со страниц печати звучат робкие и
  запоздалые раскаяния, скорее похожие на оправдание: мол, меня заставляли.
  За­ставляли, и еще как! Некоторых бедных председа­телей колхозов в
  собственных кабинетах секретари райкомов держали в углу с трехпудовыми
  тяжестями на спине, наказывали словно нашкодивших учени­ков, унижениями,
  угрозами и побоями выколачи­вали согласие на приписки. Все так. Но и
  собст­венного самодурства, не санкционированного Вер­ховным, на которого
  нынче все ссылаются -- какой с мертвого спрос! -- хватало с избытком.
   Миассар однажды улетала прямым рейсом из Каратепа в Москву. Вылет в
  полдень, жара на сол­нцепеке за шестьдесят градусов, самолет подали
  вов­ремя, провели посадку, а взлета нет и нет, как нет и никакого
  объяснения, что стало уже традицией Аэрофлота: то полное молчание, то обман.
  Духота, невыносимая жара, люди обливаются потом, с не­которыми обмороки,
  сердечные осложнения, и только через час и пять минут в салоне появляется
  молодой мужчина лет сорока с элегантным "дипломатом", по внешнему виду явно
  житель большой столицы. Он не торопясь усаживается на свое место в первом
  салоне, и самолет взмывает в небо. И всем без объяснения Аэрофлота
  становится ясно, почему их томили столь долго, -- значит, важная птица.
   Сосед Миассар по креслу, оказывается, знал за­поздалого пассажира и,
  чувствуя ее возмущение, подсказал, что тот