оказывались телефоны. Завернув­шись в дорогой
  долгополый тулуп -- пустой, на редких, ручной работы текинских коврах он
  про­водил порою целые ночи вместе со своим лю­бимцем Саманом и псом
  Караханом. С лошадьми он ладил, и даже с самыми дикими, своенравными, злыми;
  был только один случай, когда его укусил молодой жеребец донской породы. Он
  тут же вынул пистолет и пристрелил его; оружием он пользовался часто, и в
  настроении долгие часы сам чистил его, никому не доверял.
   Лошадей он держал много оттого, что любил стравливать жеребцов -- такую
  ханскую прихоть мог позволить себе не всякий хан. Страшное, до жути,
  зрелище, когда, хрипя, бьются грудью, копытами озверевшие животные, словно
  львы выгрызают друг у друга куски живого мяса. И кровь хлещет по молодым
  сильным крупам, и ржание поверженных похоже на стон раненых. Побежденного
  жеребца тут же прирезают, и к вечеру готовится традиционный бешбармак. Он
  вообще обожал конину: из самых лакомых кусков готовили ему специальную
  колба­су -- казы.
   В застолье, расправляясь с остатками бойцов­ского коня, он любил
  рассказывать о нем: какой породы, откуда доставлен, какие у него прежде были
  победы. Что-то каннибальское чудилось вниматель­ному и тонкому человеку в
  этих пиршествах, пе­реходящих в оргии...
   Но как бы ни отвлекались мысли Пулата Муминовича на Халтаева,
  Наполеона, аксайского хана, они бумерангом возвращаются к нему. Впрочем, все
  те, о ком он думает сегодня ночью, включая каратепинского секретаря обкома,
  уже