обкома,
  уже держат ответ перед партией и государством; увильнул из тех, кого он
  знает, лишь полковник, но Пулат Муминович твердо убежден -- пока. Он уверен,
  что придется расплачи­ваться всем, и ему самому, и всей халтаевской рати.
  Вспоминая поименно дружину начальника милиции, ее предводителя и их делишки,
  Пулат Муминович вдруг понимает, что не просто это будет сделать -- вон как
  держатся хозяева жизни, попробуй их взять. Успели, наверное, позаметать
  следы. И неожиданно уясняет, что все опять упирается в него самого, в его
  партийную совесть: никто не предъявит ему счет ни за Нору, ни за учительницу
  Даниярову, да и за полковничью рать, наверное, тоже.
   Признайся кому Пулат Муминович, что послед­ние годы, кроме тех, когда
  арестовали и осудили Тилляходжаева, он не всегда самостоятельно при­нимал
  решения, ему бы никто не поверил. Да, да, не поверил. Если судья в
  футбольном матче захочет подыграть какой-нибудь команде, то это едва ли
  увидит и поймет весь стадион или об этом сразу догадается проигравшая
  команда. Тут способов мно­го, и трудно судью, как карманника, поймать за
  руку -- можно ведь что-то не заметить или, наоборот, разглядеть то, чего не
  было, да и правила толковать можно по-всякому. Так и с ним.
   Разве Наполеон когда-нибудь требовал противо­правных действий или денег
  -- никогда. Кто, кроме него самого, докажет, что кругом, на всех ключевых,
  денежных постах в районе сидят люди Халтаева -- Тилляходжаева? Люди
  Яздона-ака и дружки Халта­ева оседлали не только